Что ждет белгородских детей и их родителей в первые месяцы в детском саду

Оказывается, устроить ребенка в сад, пройти марафон медицинских комиссий, худо-бедно подготовить детское сознание к внедрению в массы чужих детей и незнакомых тетей-воспитателей – это еще не повод расслабиться и спокойно заняться праведными трудами. Проверено эмпирически – то есть опытным путем.

«Больничный приходится брать каждую неделю»

Когда мы обнимаем друга после продолжительной разлуки и горячо кричим ему в ухо: «Сто лет тебя не видел!», то, разумеется, эта фраза не означает, что мы действительно не встречались целый век. Она просто призвана подчеркнуть, какой большой временной отрезок отделяет вот эту встречу от предыдущей.

Когда мамы с опытом вождения своих чад в детсады говорили мне: «Приготовься к тому, что больничный придется брать через каждую неделю», я была уверена, что и это гипербола, с помощью которой женщины пытались с преувеличениями донести до меня информацию о частоте заболеваний ребенка, попавшего в чуждую ему среду. Жизнь в очередной раз указала мне на мою наивность. Я быстро поняла, что эту фразу нужно было воспринимать буквально!

Помню, у меня еще в первый день в ДОУ вызвала подозрение меланхоличная девочка из «нашей» группы. Она кашляла, а под носом у нее протекал непрекращающийся ручей из, пардон, соплей. Девочка, похоже, привыкла к своему состоянию и на ручей стоически не обращала внимания. Воспитатели, впрочем, тоже не обращали внимания и не бросались бороться с ручьем путем беспрерывного утирания его носовыми платками.

Потом девочка испарилась из моей памяти в силу того, что все эмоции были направлены на тяжесть адаптации и сопутствующие слезы моей дочери. Через две недели я вспомнила про стоическую девочку. Потому что именно в этот срок заболел мой ребенок. Причем заболел нешуточно: с высокой температурой, страшным сухим кашлем, воспаленным красным горлом.

Вызванный врач констатировал вирусную инфекцию и спокойно предложил приготовиться к очень частым повторениям подобных состояний ребенка. «Ничего страшного» - сказал врач, - «вон у вас в соседнем доме мальчик живет, так тот уже четыре года в таком режиме: неделю в сад ходит, две недели болеет…»

Сообщение мало меня утешило, но именно в таком режиме стали жить и мы: неделя – в саду, неделя – дома. Или неделя – в саду, две недели – дома. За это время моя дочка переболела столько раз, сколько не болела за предыдущие три года жизни. В месяц денег на лекарства уходило в два раза больше платы за ДОУ. Температура тридцать восемь градусов стала восприниматься, как норма, температура тридцать девять – как что-то неприятное, но преодолимое.

Мне казалось, что наша ситуация еще вполне ничего на фоне случая моей подруги. Она водила в сад дочь две недели, после чего села на больничный на три месяца! Ее ребенку выписывали два разных антибиотика, но улучшений не наступало…

Причины скорее не ясны, чем ясны

Вот тут можно порассуждать о причинах такой физической реакции (хотя рассуждения останутся лишь рассуждениями). Возможно, это то, что в психологии называется психосоматика, то есть, болезнь вызывается психологическими факторами, конкретно – нежеланием ребенка подвергаться социализации.

Мне рассказывали о девочке, у которой в детсаду немедленно поднималась высокая температура. При этом она была вроде вполне здорова. Девочку прогнали по всем возможным врачам, включая гинеколога (!), но очаг воспаления обнаружить не смогли. А девочка таким образом протестовала. В конце концов, ее забрали домой и оставили попытки ввести в общество.

Врачи объясняют проще: ребенок попадает в группу детей, в которой у каждого «свои» вирусы, и пока все дети «не обменяются» вирусами друг с другом, они будут вновь и вновь заражаться. Такой круговорот болезней в детсаду. Наверное, подобное объяснение тоже несет в себе здравый смысл.

Тем более, многие мамы разрываются между жалостью к своему захворавшему чаду и страхом перед увольнением с работы. Мало кому из работодателей нравится, что их, например, офис-менеджер, принимает звонки и носит кофе всего полмесяца. А еще две недели начальнику самому, что ли, кофе себе заваривать? Не царское это дело!

А если работа престижная и начальник – зверь с капиталистическим оскалом, что делать? А делать то, что делают некоторые бедные мамы: то есть пичкать нездорового ребенка сильными лекарствами, чтобы приглушить симптомы, и волочь его в сад. А там этот не вылеченный ребенок будет заражать других, пока еще здоровых, одногруппников.

Интересно, государственные мужи когда-нибудь задавались вопросом, что делать маме трехлетнего ребенка в период его адаптации к саду? Как решить шараду: на работе остаться и детское здоровье сохранить?

Может, нужно какое-нибудь положение о «последекретном периоде», включающее законодательные послабления и защиту прав мамы ребенка, только что пошедшего в сад?

Язык мира – язык силы

Мы с дочерью стойко преодолевали полосы болезней и в полосы здоровья снова и снова отправлялись в детсад. Надо заметить, что социализация таки приносила свои плоды. Постепенно иссохли слезы. Вероятно, дочь поняла, что плачь-не плачь, а приобщаться к цивилизации придется, и мудро успокоилась.

Лексикон дочери обогащался ранее неизвестными выражениями.

Она стала избыточно вежлива, и, например, налетев на мой живот в порывистом беге, изображающем галоп коня, непременно говорила « Ой, извините, пожалуйста». Она благодарила меня за все к месту и не к месту: мама, спасибо за то, что ты мне погладила сарафан, мама, спасибо за то, что ты включила телевизор, мама, спасибо за то, что поцеловала меня… Я чувствовала себя беспризорницей, которой навязчиво преподают основы этикета. И повторяют, повторяют, чтобы хоть что-то в глупой голове осталось.

Меня полюбили детки из дочериной группы. Когда я приходила (а приходила я обычно рано), они облепляли меня, как пчелы улей, заглядывали в глаза, дергали за рукав и на разные лады спрашивали: «А моя мама придет?» Я успокаивала детские души, рассказывая, что видела, как их мамы уже идут к саду.

Иногда, когда я наблюдал а мучения воспитательницы и нянечки, пытающихся одновременно одеть двадцать бегающих между шкафами малышей, я отлавливала пару-тройку нежных созданий, и совершенно альтруистично упаковывала их в колготки-сапожки.

Впрочем, наша взаимная любовь не всегда была безоблачной. Однажды я пришла за дочкой, за нами в коридор бочком протиснулась тихая серьезная девочка. Девочке на вид было года два с половиной, во рту она держала соску. За ней в коридор проникла группа детишек, возглавляемых Никитой. Никита был воинственен и непримирим к тем, кто отличается от него. Девочка же была меньше и обладала таким архаизмом, как соска. Никита стал смеяться, показывая на нее пальцем. Дети присоединились.

Помню, нам говорили на первом собрании, что нынешние дети стали очень жестокими. Но я не думала, что настолько…

Вождь стаи вдруг из всех сил пнул девочку с соской! В живот! И все засмеялись еще больше. Я немедленно бросила своего недоодетого ребенка и побежала ябедничать воспитательнице. Воспитательница, на мой взгляд, поступила чересчур толерантно. Она призвала к себе Никиту и стала нежно спрашивать: «Это ты? Ты пинал девочку? Признаешься?» Что ему признаваться, если я акт физического насилия собственными глазами зафиксировала. Ему не признаваться надо, а идти обживать угол на ближайшие несколько часов стояния в нем.

Вскоре и моя дочь сообщила мне, что агрессивный Никита «больно толкается» Я непедагогично посоветовала ей в ответ «бить его кулаком в лоб!». А что делать – это столкновение с жестоким внешним миром, который понимает лишь язык силы.

Уже неделю дочка приходит домой с одним и тем же рассказом: «Он меня толкнул, а я его КАЛАКОМ, КАЛАКОМ! А он заплакал!»

Не знаю, то ли она компенсирует такими фантазиями свою беспомощность, то ли правда научилась разговаривать с жестоким миром на языке силы…